Война — это русские стигматы. То есть, раны, которых у вас вообще-то нет, но они рано или поздно обязательно появятся. Как и все раны — вне зависимости от вашего желания.

Там вдруг, наткнетесь на “Обыкновенный фашизм” Ромма, тут на “Иди и смотри” Климова, где-то на историю бабушки, еще где-то на медаль или протез дедушки, потом увидите на улице толпы людей с черно-белыми портретами, или где-то у провинциальной школы — гранитная доска с перечислением имен всех тех, кто отсюда из школы ушёл прямо на фронт. И вы еще будете стоять и думать — откуда так много-то? Школа же небольшая совсем, и город маленький.

То есть, будет, будет тот момент, когда человек вдруг всё почувствует и захочет понять. Никуда от этого не деться. Если этого еще не было, значит, это еще впереди.

Для меня таким пунктом контроля стигматов стала картина Александра Лактионова — “Письмо с фронта”. Странно, да?
Я учился в школе в девяностых годах — такое безвременье, когда половина учебников была распечатана на ксероксах, половину покупали, потом отменяли, покупали другие, те отменяли тоже. То есть, у нас не складывалось какого-то единого официального изобразительного канона. И, скажем, мы на уроках могли разбирать “Гернику” Пикассо, но “Письма с фронта я не видел лет до 24-х.

А к тому времени я уже прочитал и окопную правду Николая Никулина, и “Прокляты и убиты” Виктора Астафьева, ну и там всё, что полагается знать. И о лагерях, и о первых днях, и об окопах, которые моя же бабка и рыла.

“Письмо с фронта”

А вот картину “Письмо с фронта” увидел только в 24 года. И я сразу понял, что эта картина относится скорее не к изобразительному искусству, а к духовному. На картине всё какое-то неправдоподобно благополучное — довольные сытые люди, красивые целые дома, следы явно мирных самолётов в небе, мальчик чуть ли не в заграничной кепочке.

Ну причем здесь фронт?

А фронт здесь — это невидимая черта между тем светом, который разливается от письма за порогом и прогнившим чёрным полом на переднем плане.

Я не хочу преувеличивать художественных достоинств этой картины, я просто хочу сказать, что когда я ее увидел, мне сразу всё стало понятно. Стал понятен контраст, пропасть между тем, что здесь, и тем, что там. И что вот это там — фронт.

Вчера я снова увидел эту картину на выставке “Память поколений” в Московском Манеже. Те же впечатления.

На выставке есть несколько работ Кукрыниксов — очень фактурных, например, “Нюрнбергский процесс”, есть огромная панорама Виноградова и Дубосарского “За отвагу” и есть очень интересная работа Юрия Пименова “Фронтовая дорога”, которая прямо рифмуется с его же картиной “Новая москва”. Та же композиция, та же перспектива, тот же вид из-за спины шофёра. Но вместо фальшивого торжества — настоящее горе.

Рождение сюжета “Письмо с фронта”

В начале 1944 года, после эвакуации, Лактионов с семьей и перебрался в подмосковный городок Загорск. Вскоре он заключил договор на написание картины, отсылающей нас к сюжету жизни в тылу во время Великой Отечественной войны. Даже историю придумал — люди с фронта ждут письмо, получают, радуются, читают. Несколько раз он начинал писать этот сюжет, но все не складывалось. И мастер был недоволен.

И вот однажды, выйдя на улицу, он увидел солдата, который, ковыляя, опираясь на палку, шел по улице Загорска. По всему было видно, что местность ему не знакома и пришел он сюда по какому-то поручению. Солдат, завидев Лактионова, остановился, достал бумажку с адресом, и спросил, как найти такой-то дом.

Художник предложил его провести. Пока шли, завязался разговор — о жизни на фронте, о приближающейся Победе и о том, что солдат несёт семье своего друга хорошее письмо.

Лактионов довёл чужака до ворот и увидел, как тот вошёл в дом, как сбежались родные его друга, как доставали письмо, читали, боялись пропустить даже слово.

В голове художника наконец-то родилась та самая картина. Однако, теперь ее нужно было написать. Поскольку Александр Иванович был человеком основательным, на работу над полотном ушло два года. Писал он не по памяти, а нашел людей, которые выступили моделями. У солдата, доставившего письмо, появилось лицо художника Владимира Нифонтова, друга Лактионова. Он тоже прошел войну, был десантником, и когда надевал форму, имел такой бравый вид, что грех было его не нарисовать. Правда, перебинтованная рука и палка, на которую опирается герой «Письма с фронта» — это уже художественный вымысел.