Давно известна и популярна максима о том, что противоположности сходятся. О том что, казалось бы, предельно противостоящие друг другу позиции, начинают все более походить друг на друга в своих проявлениях и результатах. Так идейные антагонисты середины прошлого века, советский союз и фашистская германия, воспринимаются нами сегодня скорее как близнецы.
Приняв такую афористичную, самонастраивающуюся форму, это утверждение стало восприниматься чем-то вроде аксиоматической истины, и превратилось в не требующее рефлексии основание для расширенного толкования. И совершенно напрасно.
На базе афоризма об сходящихся крайностях,
сформировалось уже не менее известное представление, что сопротивляясь насилию
силой, мы уподобляемся агрессору и перестаем быть носителями изначальной правоты.
И это конечно полная чушь, поскольку в сфере действий и материальных
воздействий, просто нет альтернативы взаимодействию через типически общий
способ активности. Единственный способ противостоять воде прибывающей в лодку,
это ее вычерпывать (убавлять). А используемой против нас силе, можно
противопоставить лишь силу. (Для особо несогласных — пойдите, потренируйтесь на
кошках. Тиграх там, или пантерах.)
Другое (но еще не полностью другое) дело, когда за агрессией мы распознаем не природный инстинкт к использованию нас в качестве ресурса, а некую идею. Систему или комплекс идей, легитимизирующих принуждение и насилие, ради общего блага.
И здесь по прежнему, открытому акту агрессии мы можем противопоставить лишь силу. Но одновременно можем пытаться воздействовать и на саму систему представлений. Воздействовать убеждением, обращением к разуму оппонентов, апелляцией к тому самому благу ради которого они готовы совершать насилие.
И пока мы остаемся в рамках сопротивления самому принципу принуждения и насилия — мы по прежнему, не имеем с их носителями ничего общего. Ни малейшего сходства. Даже если на этом пути вынуждены вести войну и убивать.
По настоящему другое начинается тогда, когда в некоторых случаях (а справедливости ради — в подавляющем большинстве) — наше сопротивление оформляется в свою собственную систему должного.
Как бы антисистему, содержательной логикой которой
становится уже отрицание не самого насилия и принуждения, а того содержания
исходной идеи ради которого она и благословляет своих адептов на применение
силы.
Вот именно здесь, изначально полностью оправданное сопротивление принуждению,
превращается в собственную систему принуждения реальности, к исключению из нее
тех содержаний, которые породили исходную агрессию.
Вот тут-то противоположности и сходятся.
И именно эта, идейная форма мыслимой реальности и есть границы, в которых
обсуждаемая максима обретает свойство истинности.
Но я пойду еще дальше. Я скажу что, несмотря на
истоковую правоту, порождающую антисистему, она не только «сходится» со своей
противоположностью. Она значительно хуже, чем та.
И причина тут проста. В мире нет явлений без причины. В мире мысли невозможна
мысль без мотива. И любая идея, как бы инфантильна и наивна она не была
выражена, какую бы искажающую монологическую форму она не принимала, исходно
возможна лишь как выражение некой интенции, некого зерна света внутри
сознания.
И самая отвратительная идейная система, освобождаясь от монологической
абсолютизации своего выражения, выходя в пространство диалога, раскрывается
своей изначальной сущностью.
Идейная антисистема формируется относительно содержаний системы. Как их простое
отрицание. Утверждая свой вариант ограничения реальности, она не не способна к
диалогическому раскрытию даже потенциально. В ней нет потенциала
самопреодоления. Она исходно мертворожденное, и губительное порождение разума.
Вот такие мысли одолевали меня, когда в очередной раз мне напомнили о вреде гомеопатии. И когда я задумался, прежде всего, о том, почему меня, не являющегося ни поклонником гомеопатии, ни ее пользователем — куда более пугают ее активные противники, чем активные сторонники.
Задумаемся, а на какой протоидее основана сама возможность гомеопатической мысли. Очевидно, что говоря современным языком, она основана на идее замены параметрического воздействия на кодовое. На идее не прямого вещественного действия, а действий инициирующих и актуализирующих организующую и управляющую логику организма. Ту «активную схему» организма, которая удерживает его идентичность в потоке воздействий и проходящего сквозь организм, непрерывного потока поглощаемого и выводимого вещества.
Не о том ли говорим мы, когда признаем роль воли к жизни, в том или ином разрешении болезни с неопределенным прогнозом.
Другое дело, что мне тоже представляется, что
гомеопатическая интерпретация протоидеи, имеет явный характер
мистико-магического мышления.
Но освобождаясь от него, гомеопатия имеет все необходимые данные, что бы
раскрыться актуальным и значимым направлением научной мысли.
А вот ее антагонист, единственным содержанием которого стала борьба; и борьба
не только с наивными содержаниями, в которых гомеопатия себя мыслит, но и с той
интуицией разума, на которой она стала возможной — никаким позитивным
содержанием не обладает. И любая его победа, над просто предназначенным для
битья мистицизмом гомеопатии, оборачивается одновременно и победой над разумом.
Может быть, даже дело обстоит так, что разум изначально является мишенью всех разоблачающих позиций, лишь прикрывающийся фиговым листком борьбы с суевериями.
