«Меченый», «предатель», «России враг, за океан продавшийся», как его только не называют. Называют, спонтанно, не думая, исходя из того, что, окажись на его месте Гришин или Романов, поздний брежневский строй с его «заботой о благе трудящихся», «дружбой народов», «борьбой за мир», портретами вождей, «благосклонных к народу», лагерями, Афганистаном и дефицитом всего на свете, продолжался бы вечно. Когда он оказался во главе этого строя, ему хватило ума понять, что страна в глубоком кризисе. Остатки веры в социализм помешали ему отдать себе отчет, по крайней мере, на первом этапе, что кризис необратим.
Сегодня все мы, конечно, умнее его. Знаем, как было надо, и как было не надо. Забыв, и это забвение стало тотальным, что вся система стояла на камне идеологии, на власти пустых слов, и какой бы призрачной ни была эта власть, она определяла все существующие в ней структуры: партию, экономику, управление, «демократию», законы, репрессии, религию, культуру.
Те слова, которые когда-то были сочными, высохли и пожухли. Это был спектакль с актерами поневоле и прогнившими декорациями. Открылось окно, подул ветер, декорации рухнули, актеры сразу же признались, что были всегда несогласны с пьесой. Даже не открылось окно, но лишь приоткрылось, затем уж ветер, ворвавшись, доделал остальное. Но ведь кому-то наверху надо было решиться его приоткрыть, и кто знает, каких усилий это стоило!
Он разрушил коммунизм, пытаясь его очеловечить. Развалил Советский Союз, желая сделать его более пригодным для совместного обитания. Сегодня же анафема в его адрес стала почти частью идеологического истаблишмента. Причем с обеих сторон, как с бывшей советской, так и антисоветской. А уважение – признаком крайней дурости.
Есть у меня друг, человек неоспоримо прекрасный и героический, которого «меченый» буквально насильно, сквозь злобу и сопротивление местных тюремщиков, вытолкнул из следственного изолятора, хотя тот его о том даже не просил, так он его по сей день терпеть не может.
Я и сам, когда он был на самом верху, его не любил, потому что ничего партийного, как Солженицын писал, «чайной ложкой не мог принять». Сейчас, передумав все и взвесив, могу быть только ему благодарен. Если ничто во мне не переломано, не отбито, баландой не набито, если я свободен, в церкви служу, книги пишу, то лишь Богу благодаря, а по-человечески — и ему.
А то, что потом все обрушилось, и обломки на людей посыпались, так это со строителей Вавилонской башни надо спрашивать, с Ленина-Сталина, а не с того, кто попытался из нее выбраться.
