Top.Mail.Ru

Экономика в СССР: идеология покрывательства народного бедствия

Культура

Когда в Перестройку появились первые публикации, разоблачающие сталинизм, мои представления о той эпохе изменились довольно мало. Причем не потому, что я раньше читал самиздат и все узнал оттуда. На самом деле в брежневские годы мне в руки ничего нелегального практически не попадало. Но был в СССР писатель – совершенно легальный, – после романов которого ты представлял общую атмосферу сталинских лет, пожалуй, лучше, чем после «Архипелага Гулаг» или «Крутого маршрута». Писатель этот – Федор Абрамов.

В этом году Федору Александровичу исполнилось бы сто лет. Но он давно скончался – в 1983 г. Даже не дожил до Перестройки. Про юбилей Абрамова сейчас почти не вспоминают. Как и обо всей той советской культуре, что была настоящей культурой в отличие от советского официоза (Михалковы-Бондарчуки), популярного и по сей день. Культура эта состояла из городских интеллектуалов (Юрий Трифонов – Булат Окуджава – Борис Васильев), ярких «деревенщиков» (Федор Абрамов – Виктор Астафьев) и представителей «национальных окраин» (Василь Быков – Чингиз Айтматов – Энн Ветемаа). Все они были разные. Кто-то по современным стандартам склонялся к либерализму, кто-то – к патриотизму. Но объединяло их то, что были они Настоящими. С большой буквы. Они знали, что хотят нам сказать, и говорили это так или иначе, несмотря на жесткие цензурные ограничения
Федор Абрамов не рассказывал нам о Гулаге и расстрелах 1937 г., но благодаря его тетралогии «Пряслины» мы узнавали главное – как жила большая часть советского народа: крестьяне далекой глубинки. Примерно в то же время, когда мне в руки попались романы Абрамова, я получал экономическое образование в университете с характерной аббревиатурой ЛГУ (Ленинградском государственном). И какую бы лабуду не рассказывали нам на лекциях и в учебниках об успехах советской экономики, романы Абрамова помогали сохранить чувство реальности.

Экономику в СССР преподавали своеобразно. Курс политической экономии социализма существовал в каждом университете или институте, но из него ничего нельзя было узнать ни о реальной жизни страны, ни о становлении советской хозяйственной системы в сталинские годы. Политэкономия представляла собой набор схоластических рассуждений о собственности, планомерности, труде и тех липовых противоречиях социализма, от которых, согласно диалектике, система только крепла. По сути дела, весь курс политэкономии был нескончаемым рассказом о преимуществах социализма перед капитализмом.

Прослушав соответствующий курс, человек вставал со студенческой скамьи совершенно необразованным. Более того, даже в идеологическом плане система не добивалась успеха, поскольку, посмотрев любой французский или американский фильм, наш студент обнаруживал, насколько люди во Франции и в США лучше одеты, насколько больше при капитализме автомобилей и насколько полнее там прилавки магазинов. Увиденное в кино радикально расходилось с услышанным от профессоров, и молодой человек приходил к справедливому выводу о том, что учебники политэкономии социализма годились только для сдачи в макулатуру.

Книги Абрамова в отличие от учебной и даже «научной» литературы экономистов описывали реальную жизнь советского села. Не только любовь и страдания (как положено в романах), но в значительной степени – хозяйствование. Дело в том, что эта самая реальная жизнь существовала тогда немножко из любви, в большой мере из страданий и целиком из хозяйствования, поскольку именно оно лежало в основе постигших деревню страшных бедствий.

Особенно интересен в этом плане второй роман тетралогии: «Две зимы и три лета». На первый взгляд – описание послевоенной деревни. Но вот вдруг появляется упоминание про голод тридцать третьего года. Что за голод, мы тогда не знали. Но в голове отложилось. А вот вдруг у Абрамова размышления о том, что властям наплевать на выгоды деревни – лишь бы выполнить план. Студенту обычно на лекциях рассказывали о преимуществах социалистического планирования, и то, как оно создавало бардак на селе тоже в памяти сохранялось. Были в романе и зарисовки о том, как душили крестьян налогами, принудительными работами и добровольно-принудительными займами. Естественно, под предлогом того, что, мол, страну надо восстанавливать после войны. Умом мы в советское время с подобной мотивировкой соглашались, но душой нет. И позднее, когда знания, наконец, прочистили умы, советская тоталитарная система предстала в чудовищном виде, хотя, возможно, писатель и не хотел получить в конечном счете такой результат.

Конечно же, он не был диссидентом. Абрамов, как говорилось в старом советском анекдоте, колебался вместе с генеральной линией партии. Во время войны служил в СМЕРШе, после войны принял участие в борьбе с космополитизмом, разоблачая ряд профессоров, «неправильной национальности». Но с середины 1950-х гг., когда появилась возможность говорить хотя бы часть правды о советской жизни, он стал писать эту самую правду. Для того, чтобы рассказать читателю о реальной жизни, не требовалось становиться большим политэкономом. Достаточно было честно описывать увиденное. И в этом смысле простой русский крестьянин, ставший писателем и научившийся просто и доступно говорить о главном, мог дать, пожалуй, больше, чем профессор, зарывшийся в схоластике, прочитавший много марксистских книжек, но не побывавший сам ни в селе, ни на заводе.

Конечно, конфликты в «Пряслиных» строились по принципам социалистического реализма. Плохой начальник усугубляет проблемы, а хороший – их разрешает или, по крайней мере, убедительно разъясняет, почему «текущий момент» объективно порождает трудности. Но у настоящего писателя, каким был Абрамов, «паникер», рассказывающий о проблеме, зачастую бывал убедительнее партийного работника, дающего ему отпор. И потому суть проблемы оставалась в моей голове до лучших времен. До тех времен, когда новые знания помогут в ней разобраться.
Конечно, Абрамов не мог дать объяснений той экономической катастрофы, что разразилась на селе. Трудно сказать, понимал ли он причины бедствий, связывал ли их с господством советской власти и с коллективизаций. На этот вопрос, возможно, ответят литературоведы, профессионально изучавшие его творчество. Но даже если Федор Александрович своим умом дошел до причин трагедии, он никогда не смог бы при советской цензуре изложить их в романе. Художественная литература позднего Советского Союза в полной мере была не лекарством, но болью. Она помогала задуматься о том, что так жить нельзя, но на вопрос «как жить?» ответа не давала.

У меня этот ответ появился значительно позже тех лет, когда я прочел Абрамова. Однако значение прочитанного было огромно, поскольку оно освобождало мозги от советской пропаганды и стимулировало поиск настоящих решений. Эти решения, естественно, требовали серьезного знания экономики и экономической истории. Настоящей экономики и настоящей истории, а не той интеллектуальной жвачки, которой пичкали советских студентов. Это знание можно было найти в зарубежной научной литературе и даже в отдельных трудах советских ученых, пишущих о капиталистической экономике. Что-то удалось понять еще до начала перестройки, что-то пришло позже – когда рухнула цензура, и у нас стали издавать серьезные книги, а что-то осмысливалось уже по ходу реформ 1990-х гг. Но начало процесса интеллектуального поиска для меня относилось к тем временам, когда я взял в руки книги Федора Абрамова и некоторых других писателей-шестидесятников.

То, что они сотворили, – это и есть наша культура. Это то, что мы должны знать, независимо от эпохи и конъюнктурных интересов. Но истинная культура редко нужна автократии. Поэтому сегодня Абрамова вспоминают обычно лишь в узком кругу.

Дмитрий Травин

Оцените статью