Top.Mail.Ru

Пушкин и Чаадаев как первые русские националисты

Новости

Западничество принес в Россию не Петр I, оно проникало последовательно, системно, начиная еще с допетровских времен. Очень сильное влияние на изменение стереотипа поведения русского дворянства оказали, конечно, французские гувернеры, в большом числе побежавшие в Россию после 1789 года. Эти люди не были лучшими людьми своего народа. Больших знаний, как это известно из Пушкина, они не давали, потому что сами не знали ни черта. Но они давали другое — они меняли стереотип поведения, т. е. не интеллектуальные, а этологические свойства личности, и отдаляли дворянство от России все дальше и делали русский раскол все очевиднее и глубже.

При этом русская ментальность сопротивлялась тихому вторжению Запада даже в раскисших дворянских мозгах. Именно пушкинское поколение совершило тихий интеллектуальный переворот, настолько незаметный, неочевидный, что о нем и сейчас 99% людей, закончивших среднюю школу, не знает, хотя, казалось бы, на каждом уроке литературы это в голову вдалбливают. А суть в том, что после событий 1812—15 гг в России начали последовательно, как грибы после дождя, расти антизападные настроения, такие мыслишки после вспышки.

  • Во-первых, в том, что при дворе Николая I французский перестал быть господствующим языком. Заговорили в основном по-русски, хотя французский все знали в совершенстве, и писали еще на нем, и легко мазурку танцевали, и прочие известные детали.
  • Во-вторых, переворот проявился в попытке декабристского мятежа, участники которого не были никакими революционерами, а продолжали националистические традиции гвардейских переворотов XVIII века. Масонско-республиканские идеи, которые любят сейчас припоминать декабристам, были тогда всего лишь модным увлечением молодежи, как бывают модными штаны или шляпы.
  • В-третьих, была создана национальная литература. Сделал ее один человек — Пушкин. Значение Пушкина — просто бомбическое. Живи он в XXI веке, он непременно стал бы национал-большевиком или еще что-нибудь в этом духе.

Что он сделал? Главное в писательском ремесле всегда — не вдохновение, и не стиль, и не «новые формы». Главное всегда — источник информации. Откуда ты это взял? Что подпитывает твою фантазию, твой литературный бэкстейдж, — вот что важно. Эту информацию можно брать из книжек, из реальной жизни (а жизнь многослойна и многовекторна, поэтому есть не одна, а много «натуральных» и «реалистических» школ), своим сексуальным опытом даже вдохновляться можно, как маркиз де Сад. Пушкин же начал активно использовать национальные сюжеты, стал выковыривать их из самых пыльных углов, из сказок его няни, из фантастической литературы XVIII века, из народных (а не официальных) свидетельств о пугачевском восстании. Все это был принципиально новый, русский язык. Все изнутри дышало Русью, и продолжатели Пушкина, например, Лермонтов, написавший «Песнь о купце Калашникове», этот прием поймут и подхватят.

Пушкин и Чаадаев как первые русские националисты

С другой стороны, Пушкин стал брать иностранные (не только западные) сюжеты и переворачивать их в понятный русскому человеку профиль. Так появились «Маленькие трагедии», или «Песни западных славян», или «Подражание Корану». Были у Пушкина и откровенные, попсовые провалы, романтические поэмы или бандитский телесериал «Дубровский». Но в целом это был гигантский шаг вперед, по сравнению с вялыми романтическими элегиями современников. Все это мы с детства учим в школе, но до сих пор не улавливаем главного значения. А оно очень простое — хватит подражать Западу! Хватит ловить веяния мод, давайте эту моду сами создавать. Давайте будем русскими, а не французами. В этом смысле «Война и мир» Толстого, роман откровенно антифранцузский, название которого взято из Пушкина, будет уже законченным манифестом «литературного национализма».

  • В-четвертых, появилась оригинальная русская философия, точнее, историософия, даже эсхатология, потому что в России, в отличие от картезианского Запада, субъект познания не Я, и Мы, а объектом познания является не Бытие, а Путь-к-Истинному-Бытию. Грубо говоря, не «кто я и как устроен этот мир», а «кто мы и что мы должны сделать». Как устроен мир, русскому человеку неинтересно. Мир устроен плохо, рассуждает русский, это очевидный факт. Кто я, тоже неинтересно, потому что завтра меня могут повесить, как декабристов, или в Сибирь сослать. Это все неважно. Важно понять, как исправить этот мир. Как все изменить. В корне. В самой основе Бытия.
Пушкин и Чаадаев как первые русские националисты
Ш. Козина. Петр Яковлевич Чаадаев. 1864 год

Этот постулат первым сформулирует Петр Яковлевич Чаадаев, друг и собутыльник Пушкина. Вопреки распространенному мнению, Чаадаев не был западником. Это был очень умный и честный человек, похожий на литературного героя «Горя от ума», с него же Грибоедовым и списанного (отсюда и схожесть фамилий). Я бы сказал даже, что Чаадаев в определенном смысле «анти-Петр», потому что с «Философических писем» началась цепная реакция русского ума, прямо противоположная имперским идеям Петра I. Чаадаев нигде в своих «Философических письмах» не утверждает, что нужно поклониться Западу и отказаться от собственной культуры. Напротив, Чаадаев одним из первых сформулировал самобытность России.

«Мы не принадлежим ни к Западу, ни к Востоку, — написал он, — мы — народ исключительный».

Позже, в «Апологии сумасшедшего» Чаадаев скажет: «Больше чем кто-либо из вас, поверьте, я люблю свою страну, желаю ей славы. Умею ценить высокие качества моего народа… Я не научился любить свою родину с закрытыми глазами, с преклонной головой, с закрытыми устами… Мне чужд, признаюсь, этот блаженный патриотизм, этот патриотизм лени, который приспособляется видеть все в розовом свете…». В 1835 году Чаадаев в письме А. И. Тургеневу сформулирует свое «антипетровство» совершенно отчетливо: «…роковая страница нашей истории, написанная рукой Петра Великого, разорвана; мы, слава Богу, больше не принадлежим к Европе: итак, с этого дня [имеется в виду заграничный поход русской армии в 1813—1814 гг] наша вселенская миссия началась».

Подобные мысли и раньше мелькали, но Чаадаев был первым, кто заявил об этом публично. «Пост» Чаадаева в «Телескопе» в 1836 году вызвал волну других «постов». Раньше все тихо молчали, а тут вдруг начали кричать, вопить и гадить в комментах. Т. е. этот «пост» точно попал в целевую аудиторию. Разберем, почему так.

Во-первых, эти заметки появились не на пустом месте. Это было время нагнетания русофобии на Западе, после подавления очередного польского восстания, 1830—31 гг. Уже после Чаадаева, правда, в начале 1840-х, на европейских книжных прилавках появится, например, книга маркиза де Кюстина, рисующая николаевскую Россию мрачной тюрьмой (что было горькой констатацией фактов; сейчас, когда читаешь де Кюстина, понимаешь, что он почти все отметил точно). Николай I попытался этот фонтан заткнуть; Греч, Ермолов, Яков Толстой, — все выступили с разгромными рецензиями на книжку де Кюстина, и все получили свою мзду на тогдашней «фабрике троллей», в Третьем отделении. В общем, вентилятор был уже включен, русофобская кампания в середине 1830-х гг вовсю бушевала, Чаадаеву нужно было только прицелиться и метко подкинуть к вентилятору какашку.

Во-вторых, после 1825 года Чаадаев впрямую критиковать царя по понятным причинам не мог, поэтому облек общедворянское недовольство в историософскую форму. И это дало неожиданный эффект: люди заговорили не о самом Николае I, а о всем курсе Романовых за последние 150 лет, стали докапываться до глубинных, непосредственно исторических причин, а не мусолить привычную тогда политическую шелуху о поляках и черноморских проливах.

Официальный курс Николая I («самодержавие, православие, народность») был в действительности курсом полузападническим, компрадорским. Это хорошо видно по истории, например, русско-турецкой войны 1828—29 гг. Османская империя, проливы, освобождение балканских славян и греков были идеей-фикс Николая, но при всем том он жутко боялся, как сейчас сказали бы, реакции коллективного Запада. Это характерная черта всех поздних Романовых. А проистекала эта боязнь из-за того, что у Романовых на Западе были многочисленные родственники и владения, оформленные на родственников, прежде всего герцогство Ольденбургское.

В общем, это как вклады сегодняшней компрадорской элиты в западных банках. Николай начал войну с турками, потому что не мог ее не начать, и победы русских в этой войне были естественны, как лужа после дождя. Османская империя была в жесточайшем кризисе, янычарский корпус, окончательно выродившийся, незадолго до того был разогнан султаном Махмудом, а «низам-и-джедид», т. е. войск регулярного типа, еще не было создано как таковых. Русские генералы, люди опытные, победившие Наполеона, эту слабость турок почувствовали и предложили Николаю занять Стамбул. Николай посоветовался с дипломатическим корпусом и… струсил. Если бы тогда Николай принял такое решение, русские заняли бы Стамбул очень легко, планы возрождения Византийской империи лежали в потайных ящиках еще с екатерининских времен. Но это вызвало бы войну с Западом, прежде всего, с Англией.

Консультанты разъяснили Николаю доступным языком, что со стороны Европы последуют, как минимум, «экономические санкции», что его западных родственников прищучат, что активы отберут, и царь испугался, и пошел на мирные переговоры с османами в ситуации, когда надо было добивать смертельно раненого зверя, по той хотя бы причине, что зверства турок и албанцев в отношении православного населения вообще всякую черту человечности к тому времени перешли — греков и армян вырезали целыми деревнями.

Вот в эту трусость, позорную, показную николаевскую трусость аллегорически метил Чаадаев и намекал, что нужно быть практичнее, целеустремленнее, что ли, а не кисельничать. Хорошо продуманный «пост» Чаадаева задал систему координат.

«Давайте думать, а не довольствоваться государственной пропагандой!»

вот главный посыл Чаадаева

И все стали думать, на предмет того, что же с нашим государством и нашей историей не так. Официальная идеология затрещала по швам, и это-то взбесило Николая, который объявил Чаадаева сумасшедшим.

Славянофильская идея в этом смысле появилась как антитеза не Чаадаеву, а официальному, государственному западничеству в лице уже покойного к тому времени Карамзина, доказывавшему все 12 томов своей «Истории государства Российского» «необходимость самовластья и прелести кнута». Первые славянофилы, братья Аксаковы, будут развивать славянофильство в анархическом ключе; по их мнению, государство не особо-то и нужно. Главное — это народ, община, «мир». Эти идеи заимствуют у них Герцен и Бакунин.

Первые славянофилы (братья Аксаковы, Хомяков, Самарин) были людьми, лично мне глубоко симпатичными. У них была какая-то свежесть мысли, здравое понимание, что нужно исправить корень всех русских проблем — реформы Петра I, и встать на принципиально иную платформу как во внешней, так и во внутренней политике. «Отделиться от Запада Европы — вот все, чего нам надо», — напишет в частном письме Константин Аксаков. Он же направит в 1848 году Николаю I письмо с призывом уничтожить всякое проникшее в Россию, начиная с Петра I, западничество. Тогдашняя «либеральная общественность» будет этим письмом до глубины души возмущена, полагая Аксакова «доносчиком», но в действительности Константин Сергеевич «доносил» только на Петра I. Николай I (потомок Петра и верный продолжатель его самодержавного курса) плевал, конечно, на такие письма, с колокольни Исаакиевского собора, сонно строившегося все его правление.

Славянофильство будет в дальнейшем донельзя извращено людьми вроде Каткова. Антипетровский пафос незаметно потускнеет, государство будет рисоваться главным защитником народных начал, будет накручиваться православная составляющая, и все сведется в итоге к странному, химерному, высочайше одобренному тезису: историческая миссия России состоит в том, чтобы вернуть заблудшую в атеизме Европу в лоно христианства. Кроме того, в 1860—70 гг славянофильством стало легко оправдывать тогдашнюю внешнюю политику России. Мы славянофилы, поэтому мы введем войска в Болгарию (в 1877-м). А про поляков (1863) вообще забудьте: это «спор славян между собою». Официальной идеологией последних Романовых стало не славянофильство (как это может показаться), а безмозглая абсолютистская солянка.

И «западники» вроде Чаадаева, и славянофилы, и социалист Герцен были бунтом против самой идеи Петра I, против абсолютистских и западнических основ власти Романовых. «Хоть у китайцев бы нам несколько занять // Премудрого у них незнанья иноземцев», — скажет устами «литературного Чаадаева» в своей комедии Грибоедов. Т. е. уже в 1820-х гг стали возникать предположения, что Россия, возможно, совершила историческую ошибку, когда встала на путь «просвещения», в отличие от Китая и Японии, ограничивших доступ европейцам портами Кантона и Нагасаки. Такой изоляционистской партией в России были староверы. Русские интеллектуалы XIX столетия увидели вдруг, что раскольники в чем-то были правы. Стали поговаривать о том, о чем не говорили уже 150 лет, — о необходимости собрать Земский собор.

Романовы эти разговоры слышали и боялись их. Потому что в 1613 году власть дал им именно такой собор, и теперь он же мог потребовать отчета за два с половиной столетия, и «уволить» династию как не справившуюся со стратегическими задачами, главной из которых было сохранение национальной самобытности.

Резюмируем. Спустя полторы сотни лет мы можем оценить интеллектуальный переворот в России XIX столетия холодной головой, сравнить и сопоставить, и мы видим, что это «брожение умов» одного порядка с «кельтским возрождением» в Ирландии, например. Ирландцы к XIX веку уже фактически забыли свой родной язык, но активисты Гэльской лиги нашли на западе страны несколько старух, еще на нем говоривших, и стали этот язык упрямо учить, издавать газету «Меч света», книжки, листовки, танцевать джигу, писать стихи и прочее.

Похожие процессы в это время происходили и на другом конце ойкумены, в Китае, где начали свою могучую деятельность китайские националисты, недовольные как английскими компаниями, торгующими опиумом, так и манчжурской династией Цин. И ирландцы, и китайцы будут поначалу рассуждать приблизительно как первые славянофилы: мы будем ходить в косоворотке (отрежем манчжурскую косу, наденем килт, подудим в волынку и прочие символические жесты), мы как бы только за национальную культуру, за «возвращение к корням». Но со временем эти националистические настроения будут радикализовываться все больше, и все чаще будут раздаваться голоса, что надо бы кое-кому врезать.

Это говорит о том, что «коллективный Запад», несмотря на кажущуюся мощь (экономическую, прежде всего), с середины XIX века начал незаметно слабеть. То, что было в «окультуренных» Западом странах нормой престижа в XVII—XVIII вв (парики и камзолы европейского образца, «классическое» образование, чай-кофе-табак-опиум и т. д.), теперь стало вытесняться набирающим силу национализмом, поначалу очень робким, как бы пробовавшим, а получится ли?

Но эта сила росла, и все больше росло сознание, что ее главный враг — компрадорская элита: манчжурская императрица Цыси, или ирландские лоялисты, или русские дворяне, сытые и ухоженные, напившиеся сладких французских вин и закусившие страсбургским пирогом, лимбургским сыром и прочими деликатесами.

Китайские националисты сбросят манчжурскую династию в 1911 году, ирландцы начнут «колыхать вереск» в 1916-м, а в России в 1917-м победят люди, считающие Запад откровенно враждебным, капиталистическим миром. Все это звенья одной цепи. Это «закат Европы», торжество других типов мышления, нежели привычный картезианский формат.

Сама парадигма мира, в котором планета Россия, планета Китай или планета Индия вращаются вокруг европейского солнца, будет в XIX веке подвергнута сомнению. Это сделают, в частности, наши соотечественники Леонтьев и Данилевский со своими теориями «культурно-исторических типов». Анализируя и сопоставляя большое число исторических фактов (как и Дарвин в биологии, и Менделеев в химии) умные люди сделают вывод, что европоцентристская парадигма ошибочна, что «солнц» в этносфере не одно, а много.

Борис Мячин

Оцените статью